Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое
движение головою, посмотрел очень значительно
в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и
в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то
в минуту самого головоломного дела.
Подымутся русские
движения… и увидят, как глубоко заронилось
в славянскую природу то, что скользнуло только по природе других народов…
Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас
движение? и что за неведомая сила заключена
в сих неведомых светом конях?
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку, шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью,
движения генеральские.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем
движении; не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь…
в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного
движения в Греции
в 20-х г. XIX
в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его
в посредники; и несколько смешавшийся
в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Забирайте же с собою
в путь, выходя из мягких юношеских лет
в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие
движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!
Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались
в кучу, и здесь было заметно более
движения народа и живости.
Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде
в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за
движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами.
— Он стал стучать
в дверь изо всей силы; я, приложив глаз к щели, следил за
движениями казака, не ожидавшего с этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился
в окно головой вниз.
В ее
движениях было что-то лихорадочное; на меня не взглянула ни разу.
Пообедав, протянулся он опять на диван, но заснуть уже не мог, а лежал без
движения, ничком, уткнув лицо
в подушку.
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый час просидел без
движения. Между тем стемнело; свечи у него не было, да и
в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь
в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.
Движения его были точны и ясны,
в них проглядывало твердое намерение.
Когда же она сделала было
движение убежать от страху, —
в нем что-то как бы перевернулось.
Были
в то время произнесены между ними такие слова, произошли такие
движения и жесты, обменялись они такими взглядами, сказано было кой-что таким голосом, доходило до таких пределов, что уж после этого не Миколке (которого Порфирий наизусть с первого слова и жеста угадал), не Миколке было поколебать самую основу его убеждений.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно
в сравнении со вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка появлялось
в его
движениях.
В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось
в некоторых ее
движениях.
Сделав одно невольное
движение рукой, он вдруг ощутил
в кулаке своем зажатый двугривенный.
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась
в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом
в своего мучителя и зорко следила за каждым его
движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная, с побелевшею, дрожавшею нижнею губкой, с сверкающими, как огонь, большими черными глазами, смотрела на него, решившись, измеряя и выжидая первого
движения с его стороны. Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее
в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его с болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула по его волосам и ударилась сзади
в стену. Он остановился и тихо засмеялся...
Что память даже вам постыла
Тех чувств,
в обоих нас
движений сердца тех,
Которые во мне ни даль не охладила,
Ни развлечения, ни перемена мест.
На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему
в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женскою стремительностью, на какую бывает только способна одна безрасчетно великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное
движение, кинулась она к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и зарыдала.
Уже испытанной уверенностью стали теперь означаться его
движения, и
в них не могли не быть заметны наклонности будущего вождя.
Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, произвел только боль
в желудке, отвыкшем от пищи, и она оставалась часто без
движения по нескольку минут на одном месте.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда
в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного
движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
Шум и
движение происходили
в запорожском таборе.
Она, казалось, также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юношеского мужества, который, казалось, и
в самой неподвижности своих членов уже обличал развязную вольность
движений; ясною твердостью сверкал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блистали всею яркостью девственного огня, и как шелк, лоснился молодой черный ус.
Он тщательно скрывал от своих товарищей эти
движения страстной юношеской души, потому что
в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы.
Он повернулся
в другую сторону и увидел женщину, казалось, застывшую и окаменевшую
в каком-то быстром
движении.
Кошевой велел удвоить даже порцию вина, что иногда водилось
в войске, если не было трудных подвигов и
движений.
— Простите, виноват! — извинялся он. — Вот мы, не видя ничего, уж и поссорились. Я знаю, что вы не можете хотеть этого, но вы не можете и стать
в мое положение, и оттого вам странно мое
движение — бежать. Человек иногда бессознательно делается эгоистом.
— Обнаружен весь механизм нашего общественного
движения, и все
в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа, и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны… француженки, немки, чухонки, и всё, всё… с поразительной, животрепещущей верностью… Я слышал отрывки — автор велик!
в нем слышится то Дант, то Шекспир…
Он, не испытав наслаждений, добываемых
в борьбе, мысленно отказался от них и чувствовал покой
в душе только
в забытом уголке, чуждом
движения, борьбы и жизни.
С хозяйкой он беседовал беспрестанно, лишь только завидит ее локти
в полуотворенную дверь. Он уже, по
движению локтей, привык распознавать, что делает хозяйка, сеет, мелет или гладит.
Странен человек! Чем счастье ее было полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее. Она стала строго замечать за собой и уловила, что ее смущала эта тишина жизни, ее остановка на минутах счастья. Она насильственно стряхивала с души эту задумчивость и ускоряла жизненные шаги, лихорадочно искала шума,
движения, забот, просилась с мужем
в город, пробовала заглянуть
в свет,
в люди, но ненадолго.
Она даже видела и то, что, несмотря на ее молодость, ей принадлежит первая и главная роль
в этой симпатии, что от него можно было ожидать только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии с каждым биением ее пульса, но никакого
движения воли, никакой активной мысли.
Но он ничего не сказал, сел только подле нее и погрузился
в созерцание ее профиля, головы,
движения руки взад и вперед, как она продевала иглу
в канву и вытаскивала назад. Он наводил на нее взгляд, как зажигательное стекло, и не мог отвести.
Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и почти всегда сердито; если слушать
в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту. Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и
в карман за словом не ходил и вообще постоянно был груб
в обращении со всеми, не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.
И Анисья,
в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует
в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое
движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность
движений устремлена только на то, чтоб подхватить на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа.
Она молчала, только опять сделала какое-то нервное
движение, которого нельзя было разглядеть
в темноте, лишь слышно было, как шаркнуло ее шелковое платье.
Завтра утром Обломов встал бледный и мрачный; на лице следы бессонницы; лоб весь
в морщинах;
в глазах нет огня, нет желаний. Гордость, веселый, бодрый взгляд, умеренная, сознательная торопливость
движений занятого человека — все пропало.
Она показалась Обломову
в блеске,
в сиянии, когда говорила это. Глаза у ней сияли таким торжеством любви, сознанием своей силы; на щеках рдели два розовые пятна. И он, он был причиной этого!
Движением своего честного сердца он бросил ей
в душу этот огонь, эту игру, этот блеск.
Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась
в глазах,
в улыбке,
в каждом
движении головы, руки.
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала
движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его
в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
— Куда? Да хоть с своими мужиками на Волгу: и там больше
движения, есть интересы какие-нибудь, цель, труд. Я бы уехал
в Сибирь,
в Ситху.
Вопрос, что он будет делать
в семейном быту, уж улегся, разрешился сам собою. Ему пришлось посвятить ее даже
в свою трудовую, деловую жизнь, потому что
в жизни без
движения она задыхалась, как без воздуха.
«Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее тревог! — мечтал он. — Нет, жизнь трогает, куда ни уйди, так и жжет! Сколько нового
движения вдруг втеснилось
в нее, занятий! Любовь — претрудная школа жизни!»
Не встречали они равнодушно утра; не могли тупо погрузиться
в сумрак теплой, звездной, южной ночи. Их будило вечное
движение мысли, вечное раздражение души и потребность думать вдвоем, чувствовать, говорить!..
Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала
в форме определенной идеи, еще реже превращалась
в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала
в апатии или
в дремоте.